Боня против бояр и музей без памяти. «Контекст»
Рассылка Би-би-си, 17 апреля 2026
Здравствуйте! Это рассылка Русской службы Би-би-си «Контекст». Сегодня — о том, как в России устроена обратная связь с властью, если смотреть на нее без иллюзий. Иногда она приходит в виде видеообращения через запрещенный инстаграм. Иногда — в виде многолетних поисков пропавшего на войне сына, когда государство предпочитает не отвечать ничего. А иногда — в виде тихого демонтажа музея, который слишком прямо говорил о государственном насилии в прошлом. В этом письме — три истории о том, как в современной России работают память, молчание и попытки все-таки быть услышанным.
ЦАРЬ ХОРОШИЙ, БОЯРЕ ПЛОХИЕ — ВЕРСИЯ ИЗ МОНАКО...
...или Как Виктория Боня просвещала Кремль
Одной из самых обсуждаемых российских историй этой недели стало видеообращение Виктории Бони к Владимиру Путину. «У меня такое ощущение, что мы не в свободной стране живем, а в какой-то запрещенной стране», — пожаловалась Боня, записывая видео из своего дома в Монако.
Блогерша предложила президенту старую, но по-прежнему востребованную конструкцию: подчиненные просто не доносят до руководителя всей правды. И поэтому роль «доносчика правды» Боня взяла на себя, выступив в запрещенной по указанию властей в России соцсети, где у нее многомиллионная аудитория. Ролик быстро набрал более миллиона лайков, а в Кремле подтвердили, что обращение видели и считают поднятые темы «весьма резонансными». Дмитрий Песков заверил, что по этим вопросам уже идет «большая работа».
Само обращение оказалось примечательно не столько набором претензий — интернет-ограничения, забой скота в Новосибирской области, последствия стихийных бедствий в Дагестане, загрязнение пляжей в Анапе — сколько тем, чего в нем не было. Боня говорила о страхе, о разрыве между обществом и властью, о том, что люди «зажаты» и могут однажды «взорваться». Однако о причинах всего этого умолчала, также как не стала размышлять на тему того, кто же назначал на высокие посты всех тех людей, которые теперь «не доносят правды» президенту. Не упомянула Боня и слона в комнате — полномасштабную войну против Украины, которая и определяет сегодня и состояние экономики, и ужесточение контроля, и саму политическую атмосферу.
Резонанс вокруг видео говорит не только о Боне. Он показывает, насколько живуча формула «царь-то у нас хороший, это бояре плохие» (особенно когда ее озвучивает человек из безопасного далека). И насколько охотно сама система эту формулу принимает: Кремль не спорит, не сердится, а, наоборот, подыгрывает: вас услышали, темы важные, работа ведется. Боня после этого записала новое видео — уже со слезами благодарности за то, что в Кремле «не прошли мимо». Получилась сказка о идеальной системе обратной связи. Правда, есть одна оговорка: если правду о ситуации в стране можно донести только из Монако через запрещенный инстаграм, то, возможно, проблема все-таки не только в боярах.
МЕЖДУ ЖИВЫМИ И МЕРТВЫМИ
Как в России ищут и (не) находят пропавших на войне
Одна из тем, которая касается десятков тысяч россиян (но о которой, разумеется, не упомянула в своих видео Виктория Боня) — это судьба солдат, пропавших без вести в ходе полномасштабного вторжения в Украину.
Вот, например, история Алексея Колесникова из Уссурийска. Родители искали его и ждали новостей более двух лет. Алексей служил пулеметчиком и участвовал в войне с Украиной с 2022 года. В один из дней он попал под обстрел в лесополосе в Донецкой области Украины. Сослуживцы Алексея видели, что в него попал осколок артиллерийского снаряда, но не успели подойти ближе, потому что эвакуировали другого раненого. Позже эта территория была занята украинскими военными. А от Алексея больше не было ни звонков, ни других новостей.
Современная линия фронта — это уже не линия в привычном смысле, а зона поражения шириной до 15 километров, где все простреливается дронами, артиллерией и минометами. Погибнуть там можно быстро, а вот эвакуировать, забрать оттуда раненых или мертвых — практически нереально. В итоге солдат может пролежать в лесополосе или поле недели и месяцы, пока участок не перейдет под более устойчивый контроль одной из сторон. Если перейдет вообще.
И тут начинается отдельная драма — бюрократическая. Для семьи статус «пропал без вести» означает бесконечную пытку неопределенностью. А для воинской части — зависшую единицу учета, которую рано или поздно нужно куда-то деть. Иногда родственники годами отказываются признавать близкого погибшим через суд, потому что боятся: как только это будет сделано, искать перестанут уже окончательно. Так было и у родителей Алексея. Два года они пытались добиться поисков сына — живого или мертвого. Но в итоге часть просто признала солдата погибшим — через суд, а тело так и не было передано родным.
Сколько таких случаев? Достоверно мы не знаем, но речь точно идет о десятках тысяч. Еще в ноябре 2024 года замминистра обороны Анна Цивилева сказала, что Минобороны получило 48 тысяч обращений от родственников пропавших без вести военных на проведение ДНК-анализа для опознания останков. Сидевший рядом глава комитета Госдумы по обороне Андрей Картаполов сразу попросил «эту цифру нигде не озвучивать» и убрать такие данные из документов. Запись обсуждения потом исчезла с сайта Госдумы.
По подсчетам наших коллег из «Медиазоны» (объявлена в России «иноагентом»), только в первой половине 2025 года в российские суды поступило 26 тысяч таких дел о признании военных пропавшими без вести или умершими. За 2024 год было еще 22,6 тысячи заявлений. А с 2026 года публичный доступ к таким делам был полностью закрыт.
Узнаем ли мы когда-нибудь подлинную цифру погибших на этой войне? Не беремся предсказать, но продолжаем вести наш поименный список погибших на основе открытых источников совместно с «Медиазоной» и командой волонтеров. Подтвержденная цифра потерь российской стороны к апрелю 2026 года — 212 188 человек. Из них более 20 тысяч — это ребята моложе 25 лет. Подробнее об этом без VPN можно почитать здесь и здесь.
МУЗЕЙ (без) ПАМЯТИ
Как в Москве избавляются от неудобного прошлого
Еще одна важная российская история этой недели — фактическое уничтожение московского музея ГУЛАГа. Того самого музея, который много лет аккуратно и настойчиво напоминал: политические репрессии — это не абстрактная историческая тема, а вполне конкретные лагеря, этапы, расстрелы, письма из бараков и судьбы миллионов людей. Теперь постоянной экспозиции больше нет. По словам бывших сотрудников, ее разобрали, демонтировали и в значительной части просто выбросили. В музее останутся только предметы, входящие в государственный музейный фонд: их упаковали в ящики и убрали подальше от глаз. Возможно, их оставят в здании — но без доступа для широкой аудитории и без возможности работы с ними. То есть память вроде бы не исчезла, но получить доступ к этим архивам больше нельзя.
Формально все началось еще в конце 2024 года — с внезапного обнаружения в музее ГУЛАГа нарушений пожарной безопасности. Хотя до этого здание и экспозиция спокойно проходили подобные проверки. В последние годы это, как известно, один из самых универсальных жанров политического языка: если что-то нужно закрыть, у него обязательно вдруг находятся проблемы с вентиляцией, проводкой или эвакуационными выходами.
Затем уволили директора музея Романа Романова, который руководил им больше десяти лет. По словам коллег, он сопротивлялся попыткам «смягчить» разговор о репрессиях — и не только в самом музее, но и в других связанных с ним выставочных проектах. Дальше все пошло уже по привычной схеме: остановка публичной работы, новое руководство, новая концепция.
Теперь на месте музея ГУЛАГа должен появиться музей Памяти, посвященный уже не внутреннему террору советского государства, а «жертвам геноцида советского народа» в годы Второй мировой войны. Безусловно, мирное население Советского Союза понесло огромные потери в ходе той войны. Были и внесудебные казни, и массовые расстрелы жителей целых деревень. Непонятно только одно — почему память об этой трагедии должна замещать, а не дополнять собой память о другом, не меньшем ужасе?
Самое поразительное в этой истории даже не сам демонтаж, а его интонация. Бывшим сотрудникам, по их словам, предлагали остаться и просто работать уже на новую экспозицию. Мол, что вы так перепугались — поменялось всего одно слово. Был музей ГУЛАГа, стал музей Памяти. Как будто и правда речь о легком ребрендинге, а не о полной смене смысла. Но в этом можно увидеть общий принцип нынешней российской политики памяти: не спорить с прошлым открыто, а просто переставить акценты так, чтобы одни жертвы были официально разрешены, а другие — тихо убраны со сцены. Подробнее о том, что происходит сейчас в музее можно почитать здесь.
История музея ГУЛАГа, конечно, не только про один музей. Она про новую реальность, где память о государственном насилии снова стала неудобной. Где даже прошлое теперь, кажется, должно пройти цензуру, прежде чем ему разрешат остаться в публичном пространстве. Где расстрелы и убийства можно и нужно помнить только, если они производились вооруженными людьми, пришедшими из-за границы. О том, что российские военные сейчас делают за границами своей страны — на территории Украины — лучше не только не говорить, а даже и не думать.
Впрочем, пока остаются те, кто не боится обращаться к этим неудобным темам, — надежду терять не стоит.
